День двадцать второй

Я проснулся, разбуженный шумом, когда все еще спали. Кажется, наши планы вновь могут измениться. Вода повредила навигационную систему корабля, и теперь мы не осмелимся плыть к рифам, окружающим остров Самбреро. Я разочарован. Мы поплывем прямо на Доминиканскую республику. На этом этапе я уже научился не планировать слишком наперед, так как планы меняются регулярно. На некоторое время я перестану считать дни. Отныне - лишь день за днем. Кажется, ветер утих, и теперь мы движемся медленнее.

Плавая утром, я почувствовал, что мои собственные мышцы ослабли. Так же, как у голодарей. Сегодня я особенно обратил внимание на телосложение Андрея, который весьма усох. Его мышцы атрофировались без работы. Мы не занимаемся никакой физической работой на борту и даже редко проводим время стоя. На борту преобладает апатичное настроение, все просто глядят друг на друга, оставаясь со своими мыслями. Мои мысли - о свежем теплом хлебе с маслом. Отсрочка прибытия на сушу всех расстроила. Это был длинный день - самый длинный из всех предыдущих. Надеюсь, что ночь пройдет быстро. После обеда мы с Анатолием поработали над английскими фразами. Он переводит для меня на русский язык фразу «Я хочу стейк». Во мне нарастает дикая раздражительность.

Сегодня праздник св. Николая, и Андрей спросил, может ли он благословить меня. Я согласился - в последний раз вода касалась моего лба при благословении тогда, когда меня крестили в детстве. Он аккуратно крестообразным движением помазал маслом мой лоб. Не скажу, что знал, как реагировать на его благословение. Я ощущаю, что с каждым днем религия играет все более важную роль на борту. Сегодня Константин провел много времени на палубе за чтением Библии, часто осеняя себя крестом. При моем меланхоличном настроении могу только представлять, что чувствуют они. Андрей до сих пор сохранил чувство юмора. Сегодня утром он показал мне свою чашку с водой, называя это своим «завтраком». Я почувствовал вину за свой грустный день, дотронувшись до масла на моем лбу. Тихо закапал дождь. Приготовленные Анатолием гренки все еще теплились в моем желудке.